Андрей Максимов (ведущий программы):

— На канале «Россия» идет фильм под названием «Русский выбор». Я, как многие, наверное, телезрители попал на него достаточно случайно. Стараюсь теперь смотреть каждую серию. Я должен сказать честно, и это правда, мне кажется, что это огромное явление в документальном кино, потому что помимо того, что вскрыт пласт истории, который нам на самом деле совершенно неведом, это еще очень талантливо сделано. Это просто очень хорошее документальное кино. Художественный руководитель и человек, который, как-то странно вас называть ведущим, ну как бы ведущий этого фильма, Никита Сергеевич Михалков у нас в гостях.

Во-первых, честно хочу сказать вам спасибо за кино, даже не просто за кино, за саму идею и за то, что вы как-то нам напомнили, что кроме нашей истории, которую мы изучали в школе, еще есть огромный пласт. Понятно, что не про все вы рассказали, про все рассказать невозможно. Но вот первый вопрос, который у меня все время возникает, когда вы показываете лица этих людей, лица ну как бы белогвардейцев, кадетов, Колчака, Врангеля, детей этих людей, я всегда задаю себе вопрос: почему они проиграли? Почему они проиграли совершенно другим лицам, они, такие талантливые. Почему так?

МИХАЛКОВ: Андрей, я хочу одну коррекцию. Вы назвали меня ведущим, я скорее ведомый в этой истории, потому что организатором наших побед была Елена Николаевна Чавчавадзе, которая на свои хрупкие женские плечи взвалила практически непомерную тяжесть организации такого дела. А я осуществлял как бы супервижен и действительно вел. Но команда, которая работала, конечно, без ее невероятного совершенно стоицизма, без их энергии и любви, любви и к этим людям, и к их истории трагической, она невозможна. А что касается вашего вопроса, понимаете в чем дело, как мне кажется, наверное, было много разных по этому поводу мыслей, фактов. Но мне кажется, что они не обещали того, что не могли дать. Большевики обещали все.

— А что же это такой за народ, которому стоит пообещать, это не только тогда происходило, как мы знаем, и он сразу идет за этими, а не за теми, которые честные?

МИХАЛКОВ: А это фольклор, это фольклорная особенность нашего народа. Вы сказки наши почитайте, вспомните их. Иванушка-дурачок, ковер-самолет, скатерть-самобранка. Опускаешь 10 копеек, выигрываешь 10 миллионов. Можно ничего не делать. Тебе пообещали, ты пошел.

— Как вы называете это качество?

МИХАЛКОВ: У этого качества много названий, не все приличные. Но мне кажется, что самая главная причина — это искушение. Это искушение. Это вера в то, что можно создать рай на земле и отринуть то, на чем зиждилась исторически наша страна и наш народ. Это была вера. И вот это понятие, не узкорелигиозное даже. Вы понимаете, русский человек не верит тому, что написано. Вот вы же человек, уже достаточно поживший, вспомните, как мы относимся к тому, что нам обещают на страницах газет, особенно в советское время, когда мы читали свод законов, когда мы все время думали: «Если это пишут, значит это неправда». Мы все время искали между строк, где нас обманывают. И это было так, потому что русский человек не верит тому, что ему обещает в законах другой русский человек, он не верит в это, потому что он привык сам обманывать, и его обманывают. Но дело в том, что, на мой взгляд, самая главная проблема заключается в том, что закон и реальное равноправие, не равенство — равенства нет и никогда не будет, — должно быть равноправие, равные права у всех. А уж дальше, как учился, как крестился и т. д. Большевики объявили, что необходимо равенство, а равенство заключается в том, что я могу сказать: «Милый мой, у тебя есть, а у меня нет, неважно, что я пил и пьянствовал и спал под забором, неважно, что я пропил достояние моей семьи, важно, что у тебя есть. Но мы же с тобой должны быть равны. Я приду к тебе и у тебя отниму».

— Это говорит о том, что роль слова в России какая-то особенная?

МИХАЛКОВ:Конечно, безусловно.

— То есть можно людям просто сказать, и они пойдут?

МИХАЛКОВ: Другой разговор, что эти люди точно также тебе не будут верить, когда ты им будешь говорить правду. Абсолютно точно так же. Я с этим сталкиваюсь очень часто, скажем, в Союзе кинематографистов.

СЛУШАТЕЛЬ:Никита Сергеевич, прежде всего, разрешить вас поблагодарить за замечательный фильм «Сибирский цирюльник». Я полковник запаса российской армии от всего российского офицерства вас благодарю за то, что вы сделали этот фильм. Я каждый раз, когда смотрю сцену, когда провожают в тюремном вагоне юнкера, трудно сдерживать слезы . Я не знаю, как вы ухватили этот момент. Может быть, вы даже сами плакали, когда смотрели сами в первый раз, как все получилось. Я хочу вас спросить, что же сегодня может нас объединить? Как бы вы сформулировали нашу национальную идею.

— А вы плачете над фильмами вашими собственными?

МИХАЛКОВ: Да я плачу даже когда их снимаю, честно говоря. В сцене с юнкерами сам накал был настолько мощным, что , несмотря на то, что нужно контролировать все, что происходит, ком в горле стоит. Это очень важно.

— Вы же понимаете, что это артисты, то есть вы до такой степени верите в это?

МИХАЛКОВ:Если в это не верить, этому не отдаваться — лучше этим не заниматься. Да, кончено, должен быть холодный ум. Шаляпин писал: «Я не плачу, я оплакиваю моих героев». Одно дело, когда актер или актриса в истерике бьется на сцене, и потом ее не могут успокоить два часа, — это узко медицинский случай, и не надо говорить: ох, какая актриса, как она переживает. Профессионализм и внутренняя энергетика актерская заключается именно по русской школе Станиславского и Михаила Чехова в том, что ты , с одной стороны, переживаешь то, что происходит, а с другой стороны, ты совершенно точно знаешь , что должен стоять здесь, пойти туда, закурить, если надо, сделать какие-то движения. И вот в этом заключается величие актера настоящего, который может соединять в себе одно и другое.

— Вас просили сформулировать вашу национальную идею.

МИХАЛКОВ: Я думаю, очень много ответов на этот вопрос есть у каждой партии, у каждого лидера партии, у каждого человека, который об этом задумывается. На мой взгляд, самое главное — должна быть двусторонняя связь между центром и русской провинцией. Невозможно, чтобы каналы телевидения центральные занимались только Москвой, Санкт-Петербургом и только собой. Невозможно, чтобы о том, что происходит в Омске, в Томске, в Костроме или где-нибудь еще, узнавали только тогда, когда там что-то взорвалось, упало, сгорело, убили и т. д. Необходимо, чтобы русская провинция знала, что она может достучаться .

— Это, с одной стороны, очень правильная фраза , с другой стороны, я думаю, вот какое дело, например, в Томске до проблем Омска.

МИХАЛКОВ: Что вы.

— Почему в Омске будут смотреть про Томск?

МИХАЛКОВ: Дело же не в этом. Я сейчас не предлагаю, чтобы Омск смотрел Томск. Я предлагаю, чтобы Москва смотрела и Томск, и Омск.

— А Москва почему должна смотреть ,что происходит в Томске и Омске?

МИХАЛКОВ: Иначе она будет той песочницей, которая будет думать, что переставляя министров из Петербурга в Москву и обратно, они и делают политику страны. А это не так. Я абсолютно убежден , что если бы раз в месяц или в квартал заседание правительства проходило бы в разных регионах страны, начиная от Дальнего Востока, то эти регионы, хотя бы даже просто подумать о том, что в этих регионах местное руководство сделало бы нормальные дороги и пустило воду.

— Это хорошая идея.

МИХАЛКОВ: То есть необходимо, чтобы было дыхание. А короткое дыхание возможно только в очень маленькой стране. Если не ощущать просторов, если не понимать, что у тебя за спиной, это все превращается в новогодние передачи по Первому и остальным каналам.

— Каким образом все эти просторы влияют на душу русского человека?

МИХАЛКОВ: География имеет гигантское значение для национального характера. Когда я был в Америке первый раз, мой товарищ Том Лади привел меня на берег океана и показал: «Вот это мое». И я понял, что это — его. Я стоял на высоком берегу, на какой-то скале, и передо мной был Тихий океан. И он к этому относится как к своему, у него дыхание, которое воспринимает все это, и ему абсолютно неважно, что на той стороне океана есть другие люди. Вот это его . Абсолютно то же самое испытываем мы. Когда приехал сюда Роберт де Ниро, я привез его в подмосковные поля и сказал: «Вот это мое». И мы с ним сидели на поляне с коровьими «минами», и не было романтического запаха полевых цветов, но это было мое. И я смотрел, у него слезы дрожали на ресницах, потому что ощущение того, что этот простор и дальше, и это , и то — это великое дыхание. Если этого не учитывать, невозможно будет никогда достичь единой национальной идеи.

— Когда я смотрел ваш фильм, я думал, что отношение к славе какое-то странное. Два мичмана , которые взорвали корабль, чтобы он не достался никому, никому не известны. А , скажем, Щорс, который был практически бандитом, известен всем. Действительно ли слава не имеет никакого значения?

МИХАЛКОВ: Дело в том, что те два мичмана делали то, что они делали, не для того чтобы их запомнили. И я думаю, что «Желал ли славы я .» у Пушкина связано с конкретным желанием, чтобы тебя любила женщина, а не для того, чтобы тебя любил Бог. Я думаю, что как раз — «хвалу и клевету приемли ты послушно и не оспаривай глупца». Но заметьте другое, например, есть легенда про Колчака, когда он командовал своим расстрелом , потому что не мог командовать его расстрелом младший по званию. У него было две просьбы : выкурить папиросу и спеть песню «Гори, гори моя звезда.» И рядом с ним был председатель правительства. Когда Колчак запел, тот начал терять сознание. Колчак взял его за руку, выломал ему 4 пальца, чтобы тот стоял на месте и до конца простоял, пока он пел, и до конца стоял, пока Колчак командовал своим расстрелом, и их расстреляли. Но даже если это легенда , легенды складываются о таком поступке, а не о том, кто его расстреливал. Я очень много спорил с высокопоставленными людьми, которые говорили, что у Колчака руки по локоть в крови. Я говорю, нам это рассказывали 80 лет. Мы это знаем, да он был жесток, он был суров. Это война. И, наверное, можно его за это осуждать, но давайте посмотрим и с другой стороны на его жизнь. А что же такое Колчак? Исследователь Арктики, человек, который придумал мины морские, потрясающий мореход, кто он такой? Все его любовные истории. Мне говорят: да он же распутник. Но это его жизнь , поэтому эту историю, о который мы рассказываем , в ней я абсолютно не пытался быть объективным, я не хочу быть объективным. Я понимаю, что можно сказать и о том, и об этом. Но мне интересно то, чего мне в школе не рассказывали. И я очень хочу, чтобы то , что мне в школе не рассказывали и не рассказывали многим другим, узнали .